Знал, что не бывает, чтобы оба любили друг друга открыто, безгранично и счастливо, без уловок, тактики и борьбы. Знал, что в любви должен быть главный, что этим главным должен быть я и что ничего не бывает само: если хочешь, чтобы костер горел, надо постоянно бросать в него дрова...

- Женщина не должна главенствовать в любви, - наставлял я своего младшего товарища. - Она не может и в общем не хочет этого. Она хочет быть слабой, беззащитной и чтобы мужчина охранял ее и хранил и был бы третьим ее плечом. Это сейчас стало не разбери-поймешь: женщина с характером и хваткой мужчины и мужик с характером и ужимками бабы. Чтобы оба, мужчина и женщина, были счастливы, надо, чтобы мужик защищал семью и добывал еду. А женщина эту еду готовила, рожала детей и ждала его с охоты с добычей. Подчинять - дело мужчины. Дело женщины - подчиняться. И счастие каждого в этом, и у каждого оно свое. Нельзя хотеть того, чего хочет она. Нормально, когда она хочет того, чего хочешь ты.

- Это что же: люби, как душу, тряси, как грушу?

- Именно.

- Бабу не бить - добра не видать?

- Возможно.

- Мне кажется, ты перебарщиваешь.

- Перебарщиваю? У тебя был кот или собака?

- И сейчас есть. Собака.

- Ты ее любишь?

- Конечно. Она член семьи.

- Ласкаешь ее, чешешь за ухом и все такое?

- Да. Правда, чем больше я ее ласкаю, тем она меньше меня слушается. Борзеет. Пренебрегает даже мной.

- И что ты делаешь?

- Наказываю. Учу, так сказать, манерам.

- Ну вот. Ты сам ответил на свой вопрос.

Знал я, знал, что нельзя давать женщине почувствовать всю силу любви к ней, что надо постоянно держать ее в сомнении: а вдруг он сейчас уйдет? Я прекрасно знал, что нельзя терять свободу распоряжаться собой, иначе амба. Кирдык. Я хорошо понимал, что надо время от времени говорить ей «нет», ибо этими «нет» никогда ничего не кончается. И еще я знал, что в любви надо всегда быть готовым к проигрышу и только тогда ты выиграешь...

А она...

Она казалась такой беззащитной, когда мы познакомились. И доверчивой. Я видел и знал все, как и что будет дальше. Сегодня вечером, завтра, через неделю. Она была полностью в моей власти. Что ж, одной больше, одной меньше...

Все происходило так, как я и предполагал. Нет, знал. Она безропотно сносила мое пренебрежение к ней, уходы, наличие интересов на стороне, в то время как у нее был один интерес - я. Она была смирившейся и счастливой, когда я был рядом. Она любила меня, и я захотел большего. Счастья. И чтобы у меня была не женщина, а любимая женщина. Наперекор опыту, этому багажу, тяжелым рюкзаком висевшему у меня за плечами. Он вдруг стал мешать мне и отравлять жизнь. И я скинул его, сбросил в пыльный угол и... влюбился. И меня понесло, как неоперившегося юнца, как волна щепку. И я был на это согласен. Я открывал ей свою душу и все, что в ней было замуровано, заперто. Я был косноязычен, как влюбленный юноша, нес всякую чепуху, впрочем, чепухой это показалось бы мне с багажом, но багаж был сброшен, и посему слова, что я ей говорил, казались мне откровением.

Я видел ее недостатки, но они лишь умиляли меня. Мы сходили с ума друг по другу и не могли друг другом надышаться. Как я радовался ей! Как ликовал, что люблю и любим! Как я был счастлив...

...очень недолго. Я будто сорвался с цепи, волк, сделавшийся ручным псом с вечно виляющим хвостом. Я изливал на нее свои чувства совершенно без меры. Я был готов на все, и ей уже нечего было желать: только скажи - и я опрометью бежал исполнять с превеликим удовольствием, не забывая вилять хвостом. Я отдал ей власть, и она опомнилась первой. Король Лир был глуп, когда, отказавшись от власти, думал, что он будет продолжать жить по-королевски. Действительность и человеческие изъяны, как это всегда и бывает, хрястнули его мордой об стол бытия, в действительности не имеющего иного цвета, нежели серый.

Я тоже отказался от власти. А вместе с ней и от королевской жизни, то есть в моем случае от своего счастья, взявшись примерять на себя чужое. Теперь она взялась утверждать власть надо мной, а я, чудак на другую букву, начал рьяно помогать ей в этом, опьяненный взаимностью наших чувств, теперь уже только кажущейся мне. Для меня в целом мире никого и ничего не существовало, кроме нее; для нее уже имелось довольно вещей на свете и кроме меня, который никуда от нее не денется. Ведь когда один из двоих любит сильнее, другому уже не интересно: что он ни пожелает, мгновенно будет лежать у его ног. И притупляется страсть, и исчезают метания души, а вместе с ними - любовь.

Я увидел это слишком поздно. Когда полностью потерял способность трезво соображать в своем любовном чаду. Вот тут-то и начались неизбывная боль и несносные муки. Не раз я пытался выкарабкаться из опутавших меня сетей, но когда она начинала чувствовать это, то вновь становилась со мной ласкова, покорна и уступчива, давая какое-то время торжествовать победу. Потом начиналось все сызнова, и я заглатывал сей любовный крючок все глубже, а боль и муки делались все сильней и нестерпимей. Я дошел до самого края и был принужден вытравливать из себя любовь с мясом, кровью и слезами. Долго и мучительно. Иногда мне казалось, что у меня получается...

- Так это что же, не бывает, чтобы взаимно, вместе, навсегда?

- Почему же, бывает. В книгах. Сам читал.

- А в жизни?

После месячного добровольного заточения в четырех стенах я вышел на улицу. Город жил обычными заботами: нарушая все правила дорожного движения, ездили машины; хмурые люди спешили по своим делам, таким, что вполне могли подождать; облезлые псы, обнюхивая урны, поднимали возле них лапы и провожали меня печальным взглядом.

И вдруг я увидел ее! Она шла впереди меня, и вокруг нее изливалось сияние, будто тусклое осеннее солнце отдало ей весь запас света.

Я догнал ее и тронул за плечо. Она обернулась.

- Вам чиво, мущина?

- Простите, - отнял я руку от ее плеча. - Обознался. Бывает.

Девушка пошла дальше, чужая девушка. Сияющий ореол вокруг нее исчез, ибо он мог быть лишь вокруг той, чувствам к которой я так наивно доверился. И я стал выискивать ее среди прохожих, хотя прекрасно понимал, что ее нет среди них и быть не может.

Я бродил по городу весь день. Стало темнеть. Я измучился. Устал. И уже не знал куда иду: просто было нужно куда-нибудь идти. Я шел и шел, не глядя, в никуда, опустив голову, а когда поднял ее, увидел окна ее дома. Одно из них, на кухне, горело. И я стал смотреть на него в надежде ее увидеть. Хоть раз. Ведь это такое счастье - видеть ее. Пусть это ничего не изменит. Но...

Увидеть бы.

Ну хоть разик бы увидеть. Один еще раз...