Тут уже не выдержал Умнов. Оттолкнув стражника, он ворвался в гостиную:

- Прекратите! Я все скажу.

Резапов тупо уставился на Умнова.

- Ну что смотришь, - сказал ему Умнов с кривой усмешкой. - Надули тебя, братец. Никто ничего не говорил. А я так только собираюсь это сделать, чтоб других не мучили. Но, - добавил Николай подошедшему к нему прокурору, - только завтра. У меня, кажется, началась мигрень.

Резапов взревел медведем, и комиссии едва удалось удержать здоровяка, намеревавшегося крушить и бить все подряд. Вскоре его увели, а наутро Умнов дал показания по всей форме, и следствие закончилось.

На шестой день ареста - а все это время Умнов проживал у Кнорринга - в восьмом часу вечера в квартиру полицмейстера буквально влетел Колька Левашов и объявил, что Умнову дарована свобода: сам попечитель округа Владимир Порфирьевич Молоствов сказал это своей сестре, а та сообщила приятелю узника. Умнов, поблагодарив за привет и ласку полковника Кнорринга, вместе с Левашовым явился к его превосходительству, когда тот сидел в своем огромном кабинете, утонув небольшой коренастой фигурой в большом вольтеровском кресле.

- Что с вами будет? - рявкнул бывший наказной атаман Уральского казачьего войска, грозно поводя очами и насупив серые брови. - Вы об этом подумали?

- Нет, ваше превосходительство, - спокойно ответил Умнов, прекрасно зная, что Молоствов был грозен только видом и голосом, будучи в действительности чрезвычайно добрым человеком.

- То-то. А все от ваших кутежей, да-с, от кутежей.

Николай мысленно усмехнулся: седой старик с орлиным носом сам любил кутнуть и это было известно всему городу.

- Ну-с, теперь, дабы уменьшить свою вину и доказать чистосердечное раскаяние, а я уверен, что вы раскаиваетесь, прошу назвать имена студентов, загородивших дорогу экипажу господина полицмейстера тринадцатого декабря сего года.

Сказав это, Молоствов откинулся на спинку и еще более утоп в кресле. Глаза его смотрели настороженно.

- Прошу прощения, ваше превосходительство, но я не могу исполнить вашу просьбу, - ответил Умнов. - Вы можете считать меня виновным, но не можете считать бесчестным, ибо, если бы я выдал вам своих товарищей, то стал бы негодяем.

- Молодец! - с живостью юноши вскочил с кресла бывший атаман. - Все правильно. Ступайте, ступайте домой с богом.

Умнов почти бегом выскочил в приемную, где ждал его Левашов, и на его возке они мигом долетели до его дома.

 

10

Когда на следующий день Умнов пришел в университет, его просто-напросто не пустили.

Не пустили в alma mater и Резапова с Понизовским и Страдиным.

Делать нечего - пошли в «Китай», номера купца Белозерова на Воскресенской, любимое место всех студентов.

- Говорят, дело о нас отправлено в Петербург, - сказал всегда все знающий Понизовский. - Если старик-губернатор за нас не заступится, можно загреметь в солдаты.

- Ты так думаешь? - встревоженно спросил Страдин.

- А что, - ответил ему Понизовский. - Такое уже бывало.

- Ну, никого из вас в солдаты не забреют, - произнес Умнов. - Я заводчик всему, мне и отвечать.

- Не надо так, Никола, - пробасил Резапов. - Вместе были, вместе и отвечать будем...

Зима прошла спокойно, обычным порядком. Все жалели «наших бедных студентиков», охотно принимали в самых лучших домах, и сам военный губернатор Ираклий Абрамович Боратынский с красавицей женой Анной Давыдовной самолично послал всем четверым приглашение на бал, приуроченный к Масленице.

Наконец приехал из Петербурга, дабы решить дело на месте, флигель-адъютант Борис Алексеевич Перовский, младший брат графа Льва Перовского, генерала от инфантерии, члена Государственного Совета и министра уделов, словом, человек с положением и связями.

Он пробыл в Казани несколько дней, походил, посмотрел, поспрашивал и уехал, пообещав Боратынскому и Молоствову похлопотать за «несчастных студентов». А еще через месяц, раненько утром, перепугав Кузьму и преодолев неслабый отпор в лице старушки-няни, в квартиру к Умнову, бренча ротмистрскими шпорами, ввалился пристав Петр Васильевич Виноградов (Шляхтин пошел-таки на повышение) и объявил, что по решению департамента полиции и министерства просвещения Умнова и троих его товарищей исключают из университета с тем, чтобы впредь никуда не принимать, а ему, Умнову, надлежит в двадцать четыре часа покинуть Казань, для чего Виноградов должен взять подписку о выезде.

Никакой подписки Николай не дал, а поехал к Николаю Ивановичу Кноррингу и выпросил у него под честное слово неделю. И в один из теплых дней конца марта, когда уже порядком подтаяло, Умнов попрощался с товарищами, сел в кибитку и поехал, держа путь к верховью Свияги, в имение отца.

 Эпилог

Николай Умнов, несмотря на запрет, все же был принят в Петербургский университет, успешно закончил его и прожил долгую жизнь, пережив Страдина, Понизовского, Резапова и славного собутыльника Водова, избежавшего из-за своего пристрастия к вину исключения из университета. На старости лет Николай Михайлович увлекся литераторством, пописывал что-то втайне от домашних в толстую амбарную тетрадь и умер, как говорят, в своей постели.

Что же касаемо корнета Лобачевского, то после известного происшествия он был вынужден покинуть полк и вернуться в Казань.

Какое-то время он служил по полицейской части, а в начале 70-х принял должность в Петербургском интендантстве, растратил казенные деньги, попал под следствие и был выслан в Мариинск Тобольской губернии на вечное поселение.

Жил сын великого геометра в полусгнившей избушке, совершенно без обстановки и в крайней нужде, получая изредка кое-какие деньги от Императорского Казанского университета в уважение ученых заслуг знаменитого отца.

В конце 90-х годов Николай Николаевич Лобачевский перенес тиф, после чего был переведен в город Тюмень, где и умер на 66-м году жизни.

Да, бывает, ох как далеконько может укатиться яблоко от яблоньки...