Я родилась в Донбассе. Мои родители - выходцы из ТАССР, спасаясь от голода, что был в 20-е годы в Поволжье, бежали в низовья Дона.
В 1941 году Донбасс был оккупирован, и нашу хату заняли немецкие солдаты. Как вспоминали родители, наша семья перебралась в утепленный сарай и погреб. Мне тогда было два годика. Поэтому многое помню по рассказам взрослых.
Собрали народ, и немецкий офицер стал обещать, что жить будут все хорошо. Но за укрытие евреев и воровство - расстрел. Один из наших родственников, подросток лет 12 - 13, как-то вошел к немцам в хату, не удержался, взял сигарету, банку тушенки, за что был убит на месте. С тех пор мы обходили их мотоциклы и машины стороной.
Родители вспоминали, как они играли на губной гармошке грустные мелодии.
Девушек в национальной одежде заставляли встречать немецкие танки хлебом-солью на вышитых рушниках, с поклоном. Подростков 13 - 15 лет отправляли в Германию. Они прятались как могли, кто-то специально ранил себя гвоздем.
Возле заброшенных шахт собирали еврейские семьи, там творилось страшное. По рассказам бабушки, бывало, босая женщина просится на ночлег, согреться. Бабушка плачет, но пустить не может: а вдруг еврейка? Полицай пронюхает - убьют обоих.
Когда на соседнюю хату упал снаряд, наш сарай засыпало землей. Засыпанными оказались и мы с сестрой. Нас раскопали, но от испуга мы чуть не потеряли дар речи, и до сих пор у меня есть речевой дефект.
В конце 1944-го немцы бежали, по ходу уничтожая свое имущество. Все горело в пожарах.
А после войны было голодно. Помню, как мы, детвора, цеплялись за бабушку, а та отмахивалась от нас и кричала: «Пейте воду!» В Донбассе мало дождей. Земля потрескалась, обгорелые деревья, разбитые хаты. Но бабушка, конечно, переживала за нас, старалась где-то что-то раздобыть. Ходила подальше в лес, находила крапиву, какую-то траву. Ходила в станицу, меняла последний платок, кофту на отруби. Ловила птичек. Мы плакали, нам было жалко их: «Отпусти птичек».
Помню, как от голода мучительно болит живот, плохо видишь, без конца падаешь, не можешь спать. Позже бабушка удивлялась: как мы выжили?
Хлеб выдавали по карточкам, но его хватало не всем. За хлебом занимали очередь с ночи, номер записывали на руке. Отойти нельзя - не пустят. Хлеб привозили в деревянных бочках и обязательно с участковым. Тот, когда не справлялся с напором толпы, стрелял в воздух. Выданный по карточке хлеб прятали за пазуху и бежали домой, боялись - как бы не отобрали по дороге. Бабушка размачивала хлеб, крошила лебеду, крапиву, натертые коренья. Получалось что-то вроде супа. Через некоторое время мы опять бабушку донимали: «Дай хлеба!» Мы не понимали, что весь хлеб уже в супе был. Бабушка выгоняла нас на улицу - сердилась, что не понимаем. Пожуешь крапиву, лебеду - немного легче.
Если бы я была скульптором, поставила бы памятник этой траве на высоком постаменте - благодаря ей в том числе мы, дети войны, спасались от голода.
Спустя время бабушка стала работать в колхозе. Там, понятное дело, в основном работали женщины. Как сейчас вижу: бабушка и другие женщины запрягались в телегу и, полусогнувшись, везли пшеницу на посев. Колхозникам стали выдавать понемногу пшеницы. Ведро - единица измерения. С помощью ручной мельницы из двух круглых камней бабушка молола муку. Когда она ставила тесто, мы, детвора, толпились возле печки и ждали хлеб. Каждый из нас получал по ломтю душистого теплого хлеба. Его аромат я не забуду никогда.
Бабушка была религиозной, долго молилась перед иконами. Под шепот ее молитв мы и засыпали, хотя не всегда в тепле и сытости.
В пионеры меня принимали на «Саур-Могиле», где после войны установили памятник, посвященный погибшим в боях советским солдатам. Там были братские могилы, мы ухаживали за ними, приносили полевые цветы.
С войны инвалидом вернулся отец - ему осколком выбило один глаз. Но он всегда любил шутить. Жители поселка выбрали его старостой. Он, говорят, отказывался: мол, малограмотный я. Хотя хорошо знал арабский язык - писал, читал, переводил. Учил язык в мечети в родной деревне.
Заходил участковый, строго дал отцу указания. Подъезжали на машине военные. А мы, детвора, столпились в углу, боимся дышать от страха. Видели, как у отца дрожали руки. Заходили уцелевшие солдаты, кто без рук, кто без ног - погуторить за жизнь. Мужики - кто гончарному промыслу приснарядился, кто в сторожа подался. Дед Микола без обеих ног стал отличным сапожником. Все детство пробегали в его удобных прочных и легких тапочках на веревочках. Мастерил он их из шинелей. Тогда все шили из шинелей - одеяла, одежду... Дед Микола был очень веселый, много знал поговорок.
У нас с сестрой была одна пара ботинок на двоих. Она носила их в первую смену, а я во вторую, переобувались по дороге. Учитель был для всех святой человек, авторитет его непререкаем. Помню, как в школе нам раздавали по четвертинке мыла.
Был такой предмет - каллиграфия. Учительница Александра Григорьевна (светлая ей память) говорила: «Буквы - это волшебники. Они составляют слово, оно заставляет думать». Иногда по воскресеньям она приглашала нас, учеников, в гости в свою квартирку - каморку при школе. Было тесно, но нам хватало места. Между двух стульев ставили доску.
Она учила нас, как правильно читать - с интонацией, паузой. Прочитанное просила пересказать и высказать свое мнение. После занятий мы пили заваренный ею морковный чай по очереди - было только две кружки. Если позволяла погода, выходили с Александрой Григорьевной на прогулку. Собирали гербарий в исписанные тетрадки и лекарственные травы.
В послевоенные годы отец выдавал различные справки. Ему была доверена печать в кожаном мешочке. Он малограмотный, зато я грамотная. Сколько переписала похоронок: «Справка дана такой-то, живущей там-то, на иждивении столько-то детей». Ответственность большая, ошибки не допускаются, и я стараюсь - переписываю похоронку буква в букву. Каждого переписываю по метрике - очень важно число, месяц и год рождения. Отец достает из потайного места печать и с такой силой ставит ее на документ, что кажется, стол развалится. Зато полная уверенность, что семья погибшего получит бесплатно машину угля, чтобы топить хату, и пособие на детей.
Участвовала я и в переписи населения. На каждую улицу - отдельная разлинованная тетрадь. У меня в одной руке котомка с тетрадями, в другой - чернильница. Я захожу в каждую хату и переписываю всех. Мне часто с уважением говорили, что я грамотная, и я очень гордилась этим.
