5

- Хорошо горит, - глядя на охваченную огнем калошу, ухмыльнулся Резапов. - Теперь придется ходить без калош.

- Растяпа, - одернул приятеля Умнов. - Нешто не заметил, что одной калоши на ноге нет?!

- Не заметил вот. Ведь какая свалка была, поди в такой заметь. Да и в запале был, себя не помнил, не только что про какую-то калошу.

- Надо поговорить с Малиновским, - сказал Страдин, оглядывая приятелей. - Ежели стражники калошу найдут и ему покажут - чтоб не говорил чья.

- Точно, - поддакнул Понизовский, держа медный пятак под заплывшим глазом. - Поставить ему полштоф и наказать, чтоб держал язык за зубами.

- Ладно, разговор со сторожем я беру на себя, - сказал Умнов, тормоша кочергой остатки калоши. - А теперь по домам, и спать. И чтоб не бахвалиться никому...

- А здорово мы все-таки офицериков отделали, - весело сказал Резапов. - Век теперь будут помнить, как казанских студентов поносить.

 6

Титулярному советнику Шляхтину очень хотелось поскорее получить чин коллежского асессора, и тем самым право на потомственное дворянство. Потому за "Дело об избиении неизвестными корнетов князя Оболенского и потомственного дворянина Лобачевского" он принялся рьяно и самоотверженно. Оболенский и Лобачевский молчали, поэтому пристав сделал ставку на улику в образе калоши, найденной на месте преступления.

Перво-наперво он допросил университетского сторожа при студенческом платье старика Малиновского. Придя к нему, он выложил калошу на лавку и строго спросил:

- Чья это калоша?

Малиновский насупил брови, взял калошу и долго вертел в руках.

- Дык-ть, кто ж ее знает, калошу ентову, ково она? Оне, вишь, калоши енти, все одна на одну схожи.

- Значит, не можешь сказать, чья это калоша? - жестко спросил Шляхтин.

- Не ведаю, ваше благородие.

Пристав зло посмотрел в бесхитростное лицо сторожа - первый раунд был проигран.

Тогда им было принято единственно правильное решение: найти сапожника, кто эту калошу сработал.

Сапожных дел мастеров, подмастерьев, ремесленников-кустарей и любителей-умельцев было в Казани множество, и все они предъявляемую приставом калошу не признавали. И как часто это бывает, уже отчаявшись и решив, что калоша эта покупная, стало быть, мастера, сработавшего ее, возможно, придется искать по всей матушке России, Шляхтин зашел в одну мастерскую на Суконке.

- Моя это калоша, - повертев в руках улику и передавая ее приставу, сказал мастер.

- Точно? - подобравшись, будто для прыжка, быстро спросил Шляхтин.

- Да конечно, что я, своей работы, что ли, не знаю? - почти обиделся мастер.

- А кому ты ее делал? - вкрадчиво спросил пристав. - Чай, уж не помнишь?

- Почему же не помню, помню. Башкирцу одному делал, студенту. Недавно совсем.

Мастер пошарил под прилавком, нашел клок бумаги и прочел:

- Ре-за-пов... Резапов его фамилия.

 7

Резапов был на лекции, когда в аудиторию вошел суб-инспектор Иванов и сказал, что его хочет видеть ректор.

- А что такое? - спросил инспектора Резапов, когда они шли по университетским коридорам.

- Вы все сейчас узнаете, - ласково ответил Иван Иванович, которого студенты за глаза звали Трижды Три.

Выдающийся ученый, как считал сам себя (и вполне заслуженно), ректор Императорского Казанского университета действительный статский советник Осип Михайлович Ковалевский в такой науке, как человекознание (и человеколюбие) ни черта не смыслил и, наорав на Резапова, велел отвести его в карцер. Бессменный карцерный сторож Дагобер, из отставных нижних чинов, рослый седой дядька, ухмыляясь, повел Резапова к университетской вышке, где в комнатке под самой крышей и находился карцер с единственным оконцем, выходящим во двор. Перед тем как запереть карцер на засов и огромный амбарный замок, он спросил Резапова, не надо ли ему чего, на что тот ответил:

- Товарищи мне все доставят.

- Лады, - ответил Дагобер и запер дверь.

Надо сказать, что сей разговор не был из ряда вон выходящим, ибо Дагобер был прикормлен старшекурсниками давно и основательно. Посему, ежели ничего не смыслящий в таких делах новоиспеченный студент, попав в карцер, вынужден был сидеть на хлебе и воде и голодать весь срок отсидки, то старшекурсники либо подкармливались товарищами, либо самим Дагобером, который доставлял заключенному еду и питье корзинами, впускал в камеру товарищей заключенного и даже приводил девиц известного поведения особо скучающим арестантам, запирая их на ночь и выпуская утром. Так что для лиц знающих и опытных карцер не был слишком тяжелым наказанием.

А деятельный пристав Шляхтин продолжал набирать обороты. Была создана комиссия по расследованию этого дела в лице полицмейстера, жандармского полковника, губернского прокурора, синдика университета и конечно его, пристава Шляхтина. Всеми ими поочередно допрашивался Резапов, однако толку было мало: упертый башкир молчал как Джордано Бруно. Пристав даже покупал на свои деньги вино и отсылал через Дагобера Резапову, будто бы от его товарищей, а когда тот выпивал его, вызывал на дознание, надеясь, что спьяну Резапов сболтнет лишнее. Резапова приводили, он смотрел на пристава чистыми ясными глазами и молчал, потому как здоровенному башкиру, запросто выпивающему четверть только для разгону, бутылка вина была ровно что слону дробина.

- Значит, ты не бил со своими друзьями приезжих офицеров? - спрашивал, злясь, пристав.

- Не бил, - отвечал Резапов.

- И калоши не терял у Черного озера?

- Не терял, - отвечал Резапов.

- А ведь сапожник узнал твою калошу.

- Да ну? А мне казалось, что все калоши похожи одна на другую...

- И если будет необходимо, на очной ставке он признает тебя.

- Ну и что? Даже если я где-то потерял калошу, что из того следует, что это преступление?

- Ты потерял ее четвертого декабря около одиннадцати вечера, когда избивал офицеров.

- Четвертого? Хм, четвертого я до полуночи был в гостях у своего приятеля Николая Левашова. Спросите его, коль не верите.

Все было просто. В папиросах, что Кузьма передал через Дагобера Резапову, была записка от Умнова с инструкцией, как себя вести и что отвечать на вопросы.

Все же Шляхтин раздобыл одного студента, и после угроз пристава тот, путаясь в соплях и поглядывая на Ив. Ив. Иванова, ласковый взгляд которого не обещал ничего хорошего, сказал:

- У нас говорят, что офицеров, ВОЗМОЖНО, избили Резапов, Умнов, Страдин и Понизовский. А заводчик всему, КАЖЕТСЯ, Умнов.

(Продолжение следует.)