Машина Максима заглохла у поворота, будто и она не хотела сюда приезжать. Старый коттеджный поселок тонул в листве, и только дом Леонида Петровича стоял как единственная нота на чистом листе - белый, строгий, с прикрытыми ставнями.
Дверь открылась, прежде чем они успели позвонить.
- Опоздал на сорок минут, - прозвучало из полумрака. - За всю жизнь пунктуальности научиться нельзя?
Леонид Петрович шагнул на крыльцо. Высокий, прямой, руки скрыты в карманах классических брюк. Его взгляд скользнул по сыну: футболка с ярким принтом, наушник на шее, мешковатые штаны.
- И одеваться не научился. Как чучело.
- Привет, отец, - глухо ответил Максим. - Вера погостит у тебя, пока мы с Катей в Питер на фестиваль скатаемся.
- Ну конечно, обязательно скатайтесь на этот ваш фестиваль какофонии, - холодно заметил Леонид Петрович, глядя на внучку.
Вера прижалась к отцу.
- Саунд-дизайн, - сквозь зубы поправил Максим. - Не все консервируются в одном жанре.
- В звуке или есть душа, или ее нет. А в твоих компьютерных писках ее не было и нет.
Глаза Максима вспыхнули. Старая рана, зашитая молчанием двадцати лет, разошлась по всем швам. Он открыл рот, чтобы выкрикнуть что-то ядовитое, неисправимое… Но его опередила Вера.
Она достала телефон, тыкнула в приложение несколько раз и поставила на капот машины портативную колонку. Из динамика полилась инвенция Баха. Она наиграла ее на виртуальных клавишах, это было идеально.
Звук оборвался. Воцарилась густая тишина. Леонид Петрович не двигался. Он смотрел на внучку не с гордостью, не с восторгом, а будто узнавал ее. Внучка и раньше занималась музыкой, но впервые он видел тот же дар. Тот же абсолютный слух. И ту же ловушку.
- Музыка, - прошептал он, и его голос внезапно осип, - это пытка для избранных. Вечная неудовлетворенность. Вечная боль за неидеальную фразу.
Он развернулся и ушел в дом.
- Чемодан помоги Верочке занести, - бросил мужчина через плечо.
Молчание в доме было громким. Оно висело в пыльных лучах солнца, струившихся на старый рояль. На второй день Вера не выдержала и прикоснулась к клавишам. Звук был тусклым, чуть фальшивым. Из кабинета донеслось:
- Ми-бемоль завышает. И слышишь, как молоточки заели?
Настройщик пришел на следующий день. И началось. Уроки длились часами. Дедушка был беспощаден: «Палец крючком!», «Здесь не плач, здесь гнев!», «Снова! Заново!» Вера плакала от усталости в своей комнате, но назавтра опять садилась за инструмент - перфекционизм деда зацепил и ее.
По вечерам она начала записывать звуки. Старый дом был полон голосов: назойливый скрип половицы у книжного шкафа, пронзительный свист эмалированного чайника, гипнотическое тиканье метронома, доносившиеся с окраины поселка гудки поездов. Ночью она скидывала файлы отцу. Подписывала: «Слушай, как здесь тихо-громко».
Максим слушал в номере питерской гостиницы. Сначала с тоской. Потом с профессиональным интересом. Скрип, гудок, свист, тик-тик… Он наложил их на чистую дорожку, стал двигать, искать рисунок. И он проступил. Сухой, неровный, но ритм. Ритм дома его детства. Ритм шагов отца, раздававшихся ночью по коридору. Он добавил простую, печальную последовательность минорных аккордов. Родился трек - призрачный, тоскующий, как воспоминание. «Фуга для пола и чайника», - написал он в проекте.
Леонид Петрович попросил Веру помочь настроить видеосвязь для звонка бывшему коллеге. Пока она копошилась, он случайно увидел на рабочем столе ноутбука файл «От папы». Любопытство, то самое, что когда-то заставляло его разбирать на части скрипки, пересилило. Он надел огромные наушники Веры и включил воспроизведение.
И случилось чудо. Апологет чистого звука, отшельник от академической музыки - узнал. Не мелодию. Атмосферу. Треск половицы - это был ритм его собственных нетерпеливых шагов, когда он слушал, как жена играла Шопена.
Свист чайника - ее голос: «Леня, чай остывает!» Гудки поездов - это фон их вечного ожидания: им редко удавалось ездить на гастроли вместе. А сквозь эти «писки», сквозь электронную пелену он услышал другое. Едва уловимое, на повторяющемся мотиве… Колыбельную - ту самую, без слов, которую Лида сочинила и напела маленькому Максиму, когда он болел свинкой.
Леонид Петрович сидел в кресле у окна, и слезы, которых не было даже в день, когда врач сказал про жену, медленно текли по его щекам. Он все понял. Его сын не предал музыку. Он искал ее в хаосе мира, который отец отказывался слышать. И нашел - в звуках их общего прошлого.
Звонок застал Максима в студии. На экране - «Отец». Он приготовился к новой битве.
- Алло, пап?
- Та мелодия… - голос был хриплым, чужим. - Там, на третьей минуте, в нижнем регистре, на повторе… это была колыбельная... твоей матери. Как ты… ее помнишь? Ты же совсем маленький был.
Максим обмер. Белая ночь за окном вдруг перестала существовать.
- Она просто всегда звучала у меня в голове. Когда думал о доме. Получилась… сама.
Отец долго не отвечал. Потом тихо, с трудом:
- Значит, не забыл. Выходит, слух и вкус у тебя все-таки есть. А я… - голос дрогнул и сорвался. - Я был просто глух.
Через месяц в крошечном зале районной библиотеки Вера давала свой первый «взрослый» концерт. Она играла «Картинки с выставки». На экране за ней плыли фотографии: молодая бабушка за роялем, суровый дед со скрипкой, маленький Максим с игрушечным пианино, мама и папа на сцене фестиваля. Следом за классическими произведениями шла музыка Максима - та самая, сотканная из звуков родного дома. Леонид Петрович сидел в первом ряду не шевелясь.
После окончания, когда смолкли аплодисменты, он подошел к сыну, стоявшему у стены. В руках он держал старый футляр.
- У меня, - начал он, глядя мимо, - не хватает больше силы в руках. Но инструмент… он еще звучит.
Леонид Петрович открыл футляр. Там лежала его скрипка.
- Хочешь попробовать? Не играть. Просто посмотреть, каким может быть ее голос в твоем мире.
Максим медленно взял скрипку. Он не стал брать смычок. Попросил у Веры микрофон, аккуратно поднес его к корпусу и щипком извлек одну-единственную ноту. Звук вибрировал, жил, длился, постепенно растворяясь в тишине зала. Максим записал его.
Позже мама Веры поможет ему записать еще одну мелодию - печальную и пронзительную. Максим назовет ее «Письмо отцу».