Еще в душной, оклеенной пенопленом прихожей, словно невзначай, пользуясь тем, что Валины руки заняты подарками и букетами, он вложил в белые гвоздики стодолларовую купюру.

- За сострадание и страдания, -  он обреченно склонил голову.

- А за профессиональную помощь? - спросила она игриво, наклонив к его лицу красные гвоздики. Он положил еще пятьдесят и, кажется, совершенно обалдел от происходящего.

- Проходи в кухню, - она постаралась перейти на дружеский тон. - Сын гуляет, свекровь одну оставил, перед телевизором. От сериала теперь не оторвешь.

Валя заметила, как гость мельком оглядел небольшую кухню со стандартными атрибутами не совсем еще обедневших хозяев: импортная плита, вытяжка, деревянный стол, скамья и стулья с резными пролаченными спинками. Из окна - терминал как на ладони, и по мнению ее бывшего мужа, снайперу лучшей позиции не найти. Валя взяла с холодильника газету, одну из тех, что бесплатно рассовывают в почтовые ящики.

- Контроль за таможней, - прочла она и пояснила: - Запрещают нам оформлять грузы во внерабочее время. Комитету, видишь ли, странно: как это десять человек могут за день оформить сто фургонов?

- Сто фургонов?- изумился Степанов и, поймав на себе Валин взгляд, осекся. На его-то глазах за неделю выпускали всего одного клиента. До него начало доходить: - Вы их, значит, ночью...

- Ну, еще скажи, что ты не знал и только вчера родился.

Сразу вспомнился Вале главный анекдот корытовского поста. Таможенник говорит декларанту: «Надо ждать». Сообразительный клиент мысленно переводит: «Надо ж дать». И кладет в папку сто «зеленых». Офицер знакомится с содержанием папки и говорит: «Надо доложить руководству». Декларант докладывает еще столько же. «Пойду посоветуюсь с начальством», - кивает офицер.

- Тебе, Степанов, осталось еще немного дождать, - произнесла Валя, ставя кофейную турку на газ. - И я тебя сделаю. Только не сразу, не сегодня, - она  засмеялась.

- Что ты? - вежливо улыбнулся гость.

-     Вспомнила, как вчера я сказала эти же слова малиновому пиджаку, а Рихард услышал. Как бросится передо мной на колени, худосочный такой, с выпученными глазами - прямо рыбий глаз! И говорит: «Валя, сделайте меня! Умоляю!» Как в театре, правда?

- У меня яркая желтая папка, - напомнил Степанов с неуместной, по мнению хозяйки, серьезностью. - Издалека видно.

- Значит, не затеряется, - кивает Валя и, подавая кофе, слышит, как поскрипывает кожа ее. Надо бы переодеться, думает Валя. - Как тебе поляк? А не скажешь, такой интеллигентный. Люди у нас, как на передовой, сразу открываются. И фирмы их - тоже.

- Да, у вас всегда много открытий и перемен, - согласился Степанов, видя перед собой чашку ароматного кофе. - Новые приказы, люди, иностранцы.

- Наши мужики лучше.

- Вот как? - глядя в ее лицо, гость встал с резного стула. Обнял Валю и поцеловал в губы. Губы его, еще мгновение назад напряженно сжатые, оказались мягкими, и в ответном поцелуе даже жаркими. Он обнял ее крепче.

Валя не без труда высвободилась из цепких мужских рук и ушла в маленькую комнату. Быстро переоделась, надела светло-коричневое мохеровое платье. И вдруг без стука вошел Степанов. По его глазам было понятно, что он уже определенно знал, как знала и Валя, чем все это завершится. Правда, свекровь в соседней комнате сериал смотрит. А серия короткая. Но человек, видящий несуществующих фантомов, к реальности, как правило, слеп. «И куда только его жена смотрит», - еще почему-то подумалось Вале про «гитариста». А то, что он женат, она знала доподлинно: таможенники, как и налоговые инспекторы, все знают о своих клиентах. Подумалось, не выпить ли чего-нибудь покрепче кофе?

- Знаешь, что в жизни самое страшное для женатого мужчины? - спросила Валя, вновь и вновь отталкивая руки Степанова. - Это когда на белой рубашке остаются  мохеровые катышки - от платья любовницы. Попробуй сразу разгляди! А жена при стирке непременно обнаружит.
- В метро давка, скажу.

- Давка?  Когда ты в последний раз в метро ездил?

- Ну, напугала, жуть берет, - узкое лицо Степанова расплылось в самодовольной улыбке. И затем он резко притянул Валю к себе, прижал, схватив самым наглым образом ее пониже спины. Ей удалось и в этот раз вырваться из объятий.

- Ты чего? - спросил.

- Нет.

- Почему? - он искренне удивился.

- А почему, собственно, «почему»? - она почувствовала обиду: что он о себе думает, «гитарист»?
Но Степанов явно мучительно искал ответ на свой вопрос, поэтому повторил его еще несколько раз, похаживая вокруг нее напряженно-мягкой поступью.

- Может, я ... - она хотела сказать «мужененавистница», но передумала: слишком глупо.

- Ладно юлить, - и он положил ладонь на ее грудь. Валя от неожиданности чуть не задохнулась. А он вновь поцеловал ее, жадно и сладко, и в его глазах полыхнул синий огонь.

«Будь что будет. Все равно с мужичьем не сладишь. Все-таки нужно было выпить чего-нибудь...»

Потом, когда они лежали, уставшие от ласк, Вале почему-то вспомнился ее озерный край, там, где вечером солнце осторожно пробирается через серые облака, заходит за сосны и высвечивается вдруг яркой бело-рыжей звездой. А под соснами - пружинистый, усыпанный шишками покров, и лежит у тропинки одинокий белый валун, занесенный сюда доисторическим ледником. На этом камне высечена подкова - знак древних кочевников. У этого камня и встречалась Валя с будущим мужем. После дождя стволы сосен рыжие, а на кустиках - сине-фиолетовые матовые горошины черники, сладководянистые. Острова-всплышки на озерах как мшистые кочки. И пропитанная хвойным эликсиром прохлада...

- Слушай, Степанов. А поедем завтра на Селигер! - внезапно загорелась она. - Машина у тебя на ходу. Дома скажешь: в командировку. Знаешь, какая у нас рыба? Судак, линь черноспинный... Ты когда-нибудь леща копченого с брусничным листом ел? Брусничный лист - он от многих болезней.

- А я думал, красивые женщины не болеют, - комплименты мужчин иногда озадачивали Валю.

- Да я не о себе. Просто так... - она уже поняла, что сглупила. Куда он поедет? Что ему делать у белого камня? Играть на гитаре? Читать Достоевского? Но она все-таки добавила: - Для тебя это было бы открытием.

Сергей  ГРАЧЕВ.

(Окончание следует.)