3

- Значит, ты говоришь, они объявили нас трусливыми штафирками? - спросил Николай Умнов, прямо из бутылки прихлебывая пиво.

- Именно, - подтвердил Ваня Водов. - Борька Понизовский слышал все собственными ушами.

- Хорошо, мы покажем им, насколько мы трусливы.

Умнов усмехнулся и уставился в пол. После третьей бутылки пива он взялся за перо и стал быстро писать, язвительно улыбаясь. Стихи, как обычно, складывались сами по себе, благо практика по их написанию имелась предостаточная, еще с гимназии, где оные писал каждый второй, не считая каждого первого.

Над одной из весьма удачных строк Умнов громко засмеялся. В комнату просунулась встревоженная голова Кузьмы, старого дядьки, приставленного к Умнову его родителями для охранения и присмотру:

- Чего изволите, барин?

- А, это ты, - смеясь, ответил Умнов. - Ничего, это я так просто, смеюсь... Хотя нет. Слетай-ка, братец, в "Севастополь", купи еще пару пива.

- А не хватит ли вам, Николай Михайлович, эдакую дрянь беспрестанно сосать? Вон вы уже сколько выпили...

- Ты, Кузьма, не рассуждай. Не для того ты ко мне приставлен. Возьми двугривенный и дуй куда велено.

Голова что-то недовольно буркнула и пропала. Умнов дописал стих, ухмыльнулся, представляя, как вытянутся лица Оболенского и Лобачевского, когда до них дойдет его "Ода на приезд в Казань Их Сиятельства князя Оболенскаго и Ихняго подпевалы отставнаго студента Лобачевскаго".

4

Ода Умнова пошла по рукам и вскоре достигла слуха приезжих офицеров. Лица их при ее прочтении, как и предполагал автор, вытянулись и более того - побагровели в праведном гневе. А узнав, кто автор стихов, Их Сиятельство на одном из званых обедов публично произнес неосторожную фразу:

- Попадись мне этот стихоплет, и я надеру ему уши.

Борька Понизовский, также бывший на этом обеде, передал содержание фразы князя Умнову, и на первом же встречающем зиму балу в Дворянском собрании Умнов твердым шагом подошел к Оболенскому.

Князь, прислонившись к колонне бальной залы, смотрел на танцующие пары, выискивая взглядом одну из прехорошеньких племянниц профессора Дмитрия Ивановича Протопопова, и не сразу заметил, как возле него остановился небольшого росточка щуплый юноша в студенческом мундире и при шпаге. Кашлянув, дабы Оболенский обратил на него внимание, студент шаркнул ножкой:

- Разрешите представиться, князь. Умнов Николай Михайлович, студент Императорского Казанского университета.

- Князь Оболенский Петр Евгеньевич.

Умнов дерзко сверкнул очами и, выставив вперед ногу, очень громко, дабы слышали многие, произнес:

- Давеча на обеде, сказывают, вы собирались надрать мне уши. Не желаете ли исполнить сей час ваше намерение?

На них оглядывались. Недалеко группа студентов с интересом наблюдала за происходящим.

Оболенский смешался, буркнул что-то в ответ и отошел в сторону. Студенты громко засмеялись. Умнов, гордо вскинув голову, молодым петушком прошел через всю залу и скрылся в курительной комнате. С этого момента вражда Оболенского и Лобачевского против студентов вообще перешла во вражду против студента Умнова в частности.

Не единожды "доброжелатели" доносили Николаю, что-де эти двое опять хаяли его и поносили, называя заморышем и даже таким смертельно оскорбительным словом, как шпиндэль. А четвертого декабря в седьмом часу вечера, благополучно миновав заставу в лице Кузьмы и крепостной старухи-няньки, в квартиру Умнова с шумом и песнями ввалилась целая толпа приятелей-студентов. Перебивая друг друга, они сказали, что Оболенский и Лобачевский поедут в одиннадцатом часу вечера на бал к Протопоповым.

- Вот бы подкараулить их и н-набить им лица, чтобы мама р-родная не уз-знала, - заплетающимся языком добавил Водов, еле державшийся на ногах.

Это предложение было принято с восторгом. На столе появились коньяк по рублю бутылка, самовар и кое-какая закуска. А в десять вечера Умнов с Резаповым, Страдиным, Понизовским и Водовым вышли из дому с целью устроить на офицеров засаду.

 

Декан медицинского факультета, ординарный профессор Императорского Казанского университета Дмитрий Иванович Протопопов жил на углу Николаевской площади и Черноозерской улицы, имел в опеке двух хорошеньких племянниц, живших с ним за неимением своего угла, и мечтал поскорее выдать их замуж. Потому и устраивал балы, на которые съезжалась молодежь со всего города. А поскольку студенты также входили в число приглашенных профессором на балы, то все они прекрасно знали, где он живет и как к нему проехать. Посему, отправив крепко пьяного Водова домой, оставшаяся четверка студентов разместилась в засаде на пути следования офицеров у Черного озера, смыкавшегося с Николаевской площадью.

Ждать пришлось около получаса. Наконец показались ехавшие в санях офицеры. С разбойным криком повозка была остановлена, офицеры вытащены из саней, и началась драка.

Силы были неравны, а кроме того, Николай Умнов, крохотный и щуплый, был забияка каковых поискать, драться любил и умел и стоил, как минимум, двоих. Дворянин Александр Николаевич Бекетов, проезжавший по площади в самый пик драки, приехав на бал, сказал не иначе как:

- А на Черном озере студенты крепко треплют наших приезжих офицеров.

- Где? - спросил его присутствовавший на бале полицмейстер, одеваясь, ибо служба обязывала.

- На дальнем конце площади, у Черного озера.

Полицмейстер полковник Кнорринг немедля покинул бал, но поехал на место битвы кружным путем, сделав умышленно крюк сажен в полтораста. Лихой старик недавно подал прошение об отставке, уже найдена была ему замена в лице армейской кавалерии ротмистра Василия Петровича Карташова и светила за беспорочную службу "Анна" на шею и хороший пансион. Посему скандал на весь город ему нынче совсем ни к чему. А кроме того, полковник Николай Иванович Кнорринг, сам бывший дерптский студент, по старости лет все чаще и чаще возвращался в своих воспоминаниях именно в студенческую пору, считая ее самой счастливой в своей жизни, а посему относился с симпатией к казанским студентам, часто прощая им проступки, за которые при ином полицмейстере было очень даже просто вылететь из университета или даже загреметь в солдаты. И когда он прибыл на место драки, там уже никого не было.

Николай Иванович с чистой совестью повернул обратно, приказав - устав есть устав - провести дознание по этому делу приставу Первой полицейской части Шляхтину.

И тот, неожиданно для Кнорринга, стал рыть носом землю. Был опрошен очевидец драки Бекетов, который узнал только Оболенского и Лобачевского и показал, что студентов было четверо, а наутро на месте драки приставом была обнаружена калоша, не принадлежавшая ни одному из офицеров и в конечном итоге решившая дело...

Леонид ДЕВЯТЫХ.