Весна в этом году выдалась ранняя. В городе снег почти сошел уже в начале апреля, земля оттаяла, и по двору уже можно было ходить без опаски. Николай Иванович отправлялся на работу затемно, когда фонари еще горели, а дом спал глубоким предрассветным сном. Он любил это время. Метла шуршала по асфальту ровно и спокойно, мысли текли неторопливо.
Было ему уже шестьдесят пять лет. Выйдя на пенсию, он не усидел дома. Жены не стало четыре года назад, дети разъехались. Звонили по праздникам. Дома - тишина. Николай Иванович не жаловался. Он привык к тишине, как привык к метле.
Высокое крыльцо входа в библиотеку возвышалось в торце двухэтажного дома из красного кирпича. Он подметал там каждое утро. Тамара Сергеевна появлялась на крыльце без пятнадцати девять. Открывала ключом дверь, но сразу не заходила. Она любила постоять несколько минут молча, подышать свежим утренним воздухом.
Николай Иванович кивал ей. Она кивала в ответ. Так продолжалось год за годом.
Он знал, что она библиотекарь. От своей соседки знал, что живет одна, дочь у нее в другом городе. Но никогда не заговаривал.
В тот апрельский вторник он подметал дорожку и заметил, что Тамара Сергеевна пришла раньше, но дверь сразу открывать не стала. Села на ступеньку. Лицо белое, глаза красные, она вытирала щеки платком.
Николай Иванович остановился. Не знал, что делать. Она подняла на него глаза, кивнула слабо и ушла, притворив за собой дверь.
Вечером он сидел на кухне, пил чай и думал. Потом встал, вышел в палисадник. У него за домом был огороженный палисадник, которым они занимались еще с женой. Зина любила цветы. Там уже зеленели ростки. Николай Иванович накопал разных, сложил в картонную коробку.
На следующий день он ждал Тамару Сергеевну у крыльца. Она появилась - опять бледная. Он шагнул вперед, протянул коробку.
- Посадите на клумбе, - сказал, глядя в сторону. - Тут разные - цвести будут все лето. Полив, прополка за мной.
Тамара Сергеевна посмотрела на коробку, потом на его руки. Большие, мозолистые, под ногтями - земля.
- Это вы... для меня?
- Для библиотеки, - поправил он.
Она взяла коробку. Пальцы тонкие, белые. И вдруг улыбнулась.
- Спасибо. А вас как зовут?
- Николай Иванович.
- А я Тамара Сергеевна.
- Я знаю, - сказал он и смутился.
Она заулыбалась опять.
Каждое утро они разговаривали. Сначала о цветах, потом о погоде, потом о книгах.
- Читаете? - спросила Тамара Сергеевна.
- Детективы люблю. Чтобы просто и понятно.
Она принесла ему книгу. Толстую с желтой обложкой.
- Я медленно читаю, - предупредил Николай Иванович.
- Торопить не буду.
Он читал по вечерам. Сидел на кухне, надев очки, водил пальцем по строчкам. А утром пересказывал ей непонятные моменты - почему, например, сыщик заподозрил ничем не примечательного садовника. Она терпеливо объясняла.
Ему нравился ее голос - приглушенный, чуть с хрипотцой.
В мае он принес тюльпаны из своего палисадника.
- Вот, на солнечной стороне расцвели уже.
Она взяла букет, прижала к себе.
- Спасибо, Коля.
Он покраснел, повернулся и отправился мести дорожки. Она смотрела ему вслед.
В конце мая приехала ее дочь Лера. Высокая, шумная. Тамара Сергеевна пекла пироги, принесла и Николаю Ивановичу. А на третий день пришла к крыльцу хмурая.
- Что случилось? - спросил он.
- Лера уговаривает, чтобы я переезжала к ней. Говорит, здесь ты, мама, пропадешь.
Он молчал. Взял метлу, повертел, поставил к перилам.
- А вы сами чего хотите?
- Не знаю. Она дочь. А я не хочу бросать библиотеку. И цветы.
Она не договорила. Он понял.
- Дети - это важно, - сказал глухо.
Она ждала еще чего-то. Но он молчал, глядя в землю. Николай Иванович не сказал, что у него проблемы с сердцем.
Врач рекомендовал не тянуть, нужна операция. Сложная, риск есть. Зачем ей говорить? Она уезжает. А кто он ей? Человек с метлой и грязными руками.
В последний день мая они сидели на скамейке.
- Я уеду, - сказала она. - Лера билеты взяла.
- Правильно, - кивнул он.
Он сидел, сжимая книгу - ту самую, недочитанную. Не смог читать, когда узнал про операцию.
- А вы как? - спросила она.
- Нормально. Работаю.
Она встала.
- Прощайте, Николай Иванович.
- Прощайте, Тамара Сергеевна.
Она пошла к крыльцу, обернулась. Он сидел, глядя под ноги. Она вздохнула и скрылась за дверью. Он посидел еще немного. Потом взял метлу и работал до темноты.
Операцию сделали в июне. Детям решил не говорить, чтобы не волновались. Лег в больницу, подписал бумаги. В палате было светло и чисто, пахло лекарствами. Сосед по койке, мужик лет пятидесяти с такой же сердечной бедой, рассказывал анекдоты. Николай Иванович слушал, кивал, но не смеялся.
Операция длилась четыре часа. Когда он очнулся, первое, что увидел, - белый потолок. Второе - лицо медсестры, которая улыбнулась и сказала: «Все хорошо, дедушка».
Он лежал, слушал, как стучит сердце. Стучало ровно, спокойно. И он подумал о том, что, наверное, надо было сказать Тамаре Сергеевне. Надо было, но теперь уже поздно.
В августе он вышел на работу. Врач разрешил - потихоньку, без нагрузок. Николай Иванович взял метлу, обошел свой участок. Все заросло за это время. Он принялся за работу медленно, осторожно. Сердце слушалось.
Однажды утром он в очередной раз вышел из дома до рассвета. Подмел, полил цветы, сел на скамейку.
Без пятнадцати девять дверь библиотеки открылась. На крыльцо вышла Тамара Сергеевна. Чуть похудевшая, с улыбкой на лице. Увидела Николая Ивановича, помахала рукой. Он подошел и поздоровался.
- Я не смогла там, - сказала она. - У дочери своя жизнь, муж, дети. А здесь... книги, цветы.
Она посмотрела на клумбу, потом на него.
- И ты, который заботится о них, поливает.
Он стоял, сжимая метлу. Сердце стучало гулко.
- Я книгу дочитал, - сказал он. - Не понял конец. Убийца-то кто?
Она засмеялась, спустилась с крыльца.
- Садовник.
- А я думал, сосед.
Она сошла с крыльца, подошла. Взяла его руку - большую, в мозолях.
Он посмотрел в ее глаза. Сжал ее ладонь осторожно, чтобы не сделать больно. И они постояли так у крыльца под утренним солнцем среди цветов, которые поливал он, а растила она.
- Я чай хороший купил. У меня «Птичье молоко» есть. Вы любите «Птичье молоко»? - спросил Николай Иванович.
- Люблю, - ответила Тамара Сергеевна.
Они пошли к его дому. Над ними шумели старые тополя, пахло цветами, и сердца их стучали ровно.